Про расставания и потери

Статьи

Давно я подступалась к этой теме, очень уж болезненная, непростая для меня. Но написание текстов очень помогает бережно укладывать на полочки прожитое. Выделять ему место, накрывать сверху прозрачной тканью (чтобы не пылилось, но таки было видно, что же там лежит, под покрывалком). Такое признание факта, что да, такое со мной было, это реальность, она уже произошла, я действовала в ней вот таким образом, думала вот такие мысли, чувствовала вот такие чувства, сделала вот такие выводы. Это было, и это мое. Присвоенное, интегрированное. Повлиявшее на мою дальнейшую жизнь.

Когда мне было 6 лет, умер мой дедушка. Я почти ничего сейчас не помню о нем из тех времен, лишь несколько эпизодов, картинок.

Картинка номер раз. Я болею, высокая температура и что-то, видимо, не самое простое, потому что ничего толком не соображаю, лишь лежу и сплю. Приходит с работы дедушка, меня будят, дедушка должен сделать мне укол (он врач). Я плачу, мне страшно, а еще мне просто плохо из-за болезни. И за каждый укол дедушка приносит мне подарок. Я не помню что, помню лишь факт. И ноль раздражения из-за моего плача.

Картинка номер два. Я сбежала из детского сада. Мне лет 5, наверное. Может меньше. Мама привела меня в сад и оставила в раздевалке – я должна была переодеться и пойти в группу. Мама уже опаздывала на работу, поэтому ушла. И вот я в раздевалке и меня охватывает ужас. Ведь каждое утро за завтраком воспитатели ругают тех, кто опаздывает. И говорят, что в следующий раз никого не пустят, просто закроют группу на шпингалет – и никто уже не войдет. Мол не можете приходит вовремя – вот вам. Ага, будто дети сами не приходят вовремя, сами контролируют этот процесс. Родители тут ни при чем. И вот я стою в раздевалке, дергаю дверь группы – а она закрыта. И я понимаю, что ничто в мире не способно заставить меня сейчас постучаться и подставиться под ругань воспитателей. Язвительную, уничижающую, унижающую, уничтожающую. Я одеваюсь и убегаю домой. Через дороги с машинами, вроде бы знакомым путем, но очень тревожась, что а вдруг все же заблужусь и приду не туда.

Вот мой двор. Мой? Вроде бы да. И мой дом. Точно мой? Ну да, кажется. Мой этаж и квартира… Точно моя? Не знаю… Не рискую постучать, позвонить. Боюсь. Очень страшно. И я сажусь во дворе на лавку, решая сидеть здесь, пока не увижу кого-то из соседей (и тем самым удостоверюсь, что да, дом мой). Не помню, сколько там сижу, но из нашего подъезда выходит мой дедушка. Он важный человек в областном туберкулезном диспансере, за ним пришла машина, он едет на работу. Вернее, уже не едет, потому что видит меня. Не помню реакцию ни дедушки, ни кого-то еще из моей семьи. Помню, что он хотел отвезти меня в детский сад и поговорить с воспитателями, чтобы меня не ругали. Но я в ужасе от этой мысли. И тогда он везет меня к своей маме, моей прабабушке, чтобы я провела день у нее. У меня внутри вагон фрустрации, замешанной на страхе, ужасе, тревоге. Мне нужно куда-то это все деть – и я выбираю устроить истерику из-за отсутствующей у прабабушке куклы, без которой я, конечно, совсем не могу. И дедушка едет домой за куклой и привозит мне ее. Ноль раздражения, только любовь и принятие.

Картинка номер три. Мне года 4. Я болею. Свинка. Сижу дома и смотрю в кухонное окно на улицу. Под домом гуляет дедушка с коляской, в коляске мой братик. Вокруг дедушки куча ребятишек из нашего двора – его все любили. А я сгораю от ревности. Это со мной должен быть дедушка. Это мой дедушка. Это я его внучка. Я, а не все они, дети, которым он сейчас рассказывает во дворе разные интересные истории. Это меня он должен любить, а не их вниманием одаривать.

Это все. Я не помню ничего больше. Помню лишь ощущение – дедушка был тем человеком, который очень любил меня. Как бы он ни устал на работе – он находил для меня время, силы, себя. Он был добр ко мне. Он не воспринимал меня как мешающую, путающуюся под ногами, хотящую слишком многого. Он просто был, и я тоже могла просто быть.

Недавно моя тетя подарила мне еще кусочек воспоминаний о дедушке – старую аудиозапись, на которой дедушка укладывает меня спать. Мне там чуть больше года, дедушка пытается уговорить меня спать и поет мне разные песни. В том числе магомаевскую «Мелодию». У дедушки хороший слух и приятный, хотя уже не молодой, голос.

Это, пожалуй, и все богатство воспоминаний. И я им безумно рада. Потому что наличие в дошкольном детстве у меня такого принимающего взрослого – очень для меня значимого, очень помогло мне. Не представляю, что было бы, если бы не было у меня моего дедушки.

И вот в мои 6 лет он умер. Он долго болел (я не помню этого), лежал в больнице (тоже не помню, даже как просто факта). И вдруг, совершенно случайно, я узнала от ребят во дворе, что мой дедушка умер. С полгода назад. Я не поверила, конечно. Ведь я знала, что он лежит в больнице. Но ребята утверждали, что были похороны. Что они видели, как дедушку выносили. Тут же, во дворе. Я помню только, как шла домой спросить у мамы, как такое возможно. Дальше не помню ничего. Ни что именно мне ответили дома, ни как ответили. Не смогла моя психика переварить такое. Переварить вранье родителей (конечно, из самых лучших побуждений «не травмировать ребенка»), переварить, что никогда больше не увижу важного для меня человека, переварить, что оказывается, когда человек умирает – о нем просто больше не говорят. Его будто вычеркивают, как будто и не было (это конечно было не так, и взрослые переживали эту потерю, и между собой конечно разговаривали и вспоминали и…, но от меня скрыли, со мной не говорили, и я сделала такой вывод, просто потому, что другой тут невозможно было мне сделать). И вот этот вывод – что пока ты живешь – ты есть, а когда умрешь – тебя «вычеркнут», будто ты не был никому важен, а значит смерть – это СМЕРТЬ. Это отмена твоей жизни. Будто и не было тебя. Будто никто и не любил тебя. Будто никому ты не нужен. Есть ты – ок, клево. Нет тебя – тоже ок, вообще не проблема.

И дальше моя жизнь стала состоять из отдельных встреч, отдельных кусочков, отрезков. Я знакомилась и сдруживалась, например, в детском лагере. А когда заканчивалась смена – заканчивались и отношения. И я ничего не чувствовала, расставаясь с полюбившейся мне подругой. И потом, расставшись уже. Я научилась не скучать ни по ком. Не помнить. Не тосковать по общению с кем-то.

Уехала? Скатертью дорога. У тебя своя жизнь, у меня своя. И очень было странно, если кто-то из лагерных подруг решал продолжить общение со мной и после лагеря. Очень хорошо помню свое недоумение. Зачем? Чего ей надо? Ну да, она клевая, и мы так круто тусили, но почему она звонит сейчас? Что ей надо? Зачем встречаться? Лагерь уже закончился!

Когда не разрешаешь себе привязываться, чтобы потом не болело при расставании (неосознанно, конечно), начинаешь воспринимать людей как набор функций. Что мне от человека нужно? И просчитываешь, а что же этот другой от меня ждет? При таком отношении, если случится расставание, то теряешь всего лишь исполнителя функций. Смириться с этим гораздо проще, чем смириться с потерей привязанности, человека, который был дорог сам по себе. Проще позлиться, что теперь человек не сделает вот это и вот то, чем грустить и горевать, что человека больше со мной не будет рядом. Проще найти замену и снова получить нужные функции, чем прочувствовать тоску, одиночество, брошенность, потерю, горе.

И ведь думаешь, что все вокруг вот именно так друг к другу и относятся. Ну просто потому, что других вариантов-то не знаешь. И воспринимаешь именно это как норму. И искренне удивляешься, когда встречаешь тех, кто живет как-то иначе. «Странные какие-то»…

Обесценить потерю. Только так ребенок может выжить, столкнувшись с горем, если его близкие и важные люди не готовы быть рядом, проживать горе вместе, плакать, вспоминать ушедшего, разговаривать с ребенком о нем. Только не обесценивая потерю, проживая ее, можно учить ребенка и учиться самому как смиряться с неизбежностью смерти, так и ценить жизнь. Ценить себя, ценить другого. Оставляя дорогих нам людей в нашем сердце даже когда их уже нет рядом. Зная, что и после нашего ухода мы останемся у кого-то в сердце.

Сейчас я все еще учусь находиться в отношениях. Быть в них по-настоящему, не как функция и не воспринимая других как функцию. Быть с открытым сердцем, будучи готова пораниться и пережить это. Но когда в отношениях становится слишком больно, я по привычке реагирую старой схемой – я отстраняюсь, дистанцируюсь, как бы выхожу из отношений (продолжая физически находиться в них). То есть, закрываю сердце, защищая его от уколов, ударов, от ран. И тогда сразу появляется знакомое ощущение – отношение к другому как к функции. Ты мне это – я тебе то. Когда замечаю это, начинаю работать с собой. Возвращаться от дистанции к близости, через боль, через предъявление себя другому такой вот раненой, уязвимой. Через диалог с другим о чувствах. Через смывание (или лучше сказать омывание?) боли слезами.

Я прошла большой путь, чтобы иметь те отношения, которые у меня сейчас есть. И одна из самых важных для меня ценностей – отношения длительные, надежные, проверенные временем.

Были и расставания – болезненные и не очень. Были и такие, которые переживались годами, отплакивались и отгорёвывались, и оставили шрамы. Но я точно знаю, что не хочу лишаться той глубины близости, которая для меня важна, и готова платить за нее ту цену, которую потом требует расставание, если оно случается.

Текст: Лариса Покровская, психолог в «Под зонтом».
Иллюстрация: Mila Marquis.