Про невсемогущество

Статьи

Как же иной раз трудно не брать на себя то, что находится вне зоны влияния! Над чем не властен. Что непосильно, нереально, не…

Но внутри звучит этот голос: «Не получается – значит плохо стараешься». Голос, не дающий принять свое невсемогущество и смириться с тем, что да, вот в этом повлиять я никак не могу. Вот это вообще не моя ответственность, потому я ничего не могу изменить.

«Отмазки», — уверенно заявляет голос. «Перестать стараться – значит сдаться», — уверяет он. «Легко ничего не дается. Закуси удила и продолжай. Отступить каждый дурак может. А ты ж не дура?».

«Конечно нет», — кивает моя детская часть и «берет под козырек».

«Конечно да, — звучит другой, взрослый голос. – «Дура, потому что так долго тебя слушаю. Иди в сад».

Детская часть в ужасе замирает. Вот сейчас что-то случится. Вот сейчас небо рухнет на землю, океаны выйдут из берегов, затопят Луну, все вулканы мира проснутся и Земля скроется под слоем огненной лавы. И все потому, что такого неповиновения Голос не стерпит.

Но ничего не происходит. В голове тишь и благодать. А надоедливый Внутренний Критик сажает в саду цветочки. Ровненько сажает, один к одному, с нужными промежутками между. Поливает. Удобряет. Делает все правильно и как надо.

«Не дрейфь!», — подмигивает Взрослый Голос испуганному ребенку.
«Но что теперь будет?», — ребенок в ужасе.
«А ничего не будет, — пожимает плечами Взрослый. – Чай пить пойдем».
«А что, так можно было?», — задается Ребенок немым вопросом.

И да и нет. В детстве – нельзя было. Небезопасно. Можно было лишиться родительской любви, которая для ребенка, во всех смыслах, ВСЁ. Сейчас, в 46 паспортных лет – не только можно, но даже нужно. Просто таки необходимо.

Можно и нужно слышать голос Внутреннего Критика, отделяя его от своего, взрослого, голоса. Можно и нужно сказать: «Ага, слышу голос своей мамы. Но знаешь, мама, я сейчас взрослая тетя и давно сама решаю, что и как мне делать». Или «О, папа, привет. Узнаю тебя. Там это… в общем, тебя ждут цветы в саду :)». Можно и нужно взять своего внутреннего ребенка, испуганного, а то и плачущего, на ручки, поцеловать в макушку, обнять нежно и – успокоить. Сказать, что сейчас ему ничего не угрожает, потому что рядом с ним – вы, ваша взрослая часть. Взрослый защитит и в обиду не даст. А также сам решит все недетские дела. «А ты, дружочек, давай выпей со мной чаю и иди продолжай строить свой лего-замок, смотри, как здорово у тебя получатся».

И в наступившей в голове тишине, и в наступившем в душе покое – вернуться к тому моменту, когда Внутренний Критик начал подавать свой голос.

Как тяжело разрешить себе остановиться, не пробивать головой стену. Прочувствовать, что тут и правда стена, настоящая. И что двери тут вообще-то и не должно было быть. А долбить головой стену – совершенно непродуктивно, неэффективно, глупо. А главное – бесполезно. Без толку. И тогда смириться с тем, что ничегошеньки тут нельзя больше поделать. Что могла – уже все перепробовала. Все, точка. Тщетность.

Как же это сложно, когда 9-летний ребенок рыдает уже который раз за сегодня и так долго, говоря о том, что «ничего у меня не получится», «я никудышняя», «я ни на что не гожусь», «я никогда не смогу танцевать»… И я каждый раз принимаю это. Сижу, обнимаю, глажу по спинку, по рукам, по ногам. Даю много физического контакта. Говорю, как люблю ее. И что вижу ее боль и отчаяние. И верю в нее. И что она у меня совершенно замечательная и прекрасная. И что у нее все получится. Что не получится сейчас – получится потом. Что я так рада, что она у меня есть. И много-много другого. Поддерживающего, любящего, принимающего.

А мысли носятся по кругу в попытках понять, что я делаю не так. Ведь ей все так же плохо. И уже который раз за сегодня она плачет. Может я должна понять, что пора искать ей другие танцы? Здесь, похоже, ей сложновато справляться. Три раза в неделю танцы. И периодами концерт за концертом. Я знаю, что для нее это много. Но она уже не в том возрасте, когда правильно просто сказать «выбери один концерт, на другие не пойдешь». Она любит танцевать, хочет танцевать. И смириться, что другие будут во всех (или в нескольких) концертах, а она нет – она не сможет. Чем она «хуже»? Для нее это про хуже…

Лишить ее любимого занятия, чтобы она так об него не фрустрировалась? Но это любимое занятие. Лишив его, я просто поменяю одну фрустрацию на другую.

Я не так как-то с ней сижу, пока она плачет? Не те слова говорю? Не так принимаю чувства? Не то, не так, не тогда, недостаточно?

Нет. Просто я не все могу. Я могу оберегать, но уберечь от жизни – не могу. Я могу советовать что-то с учетом ее особенностей (например, не браться за участие во всех концертах), но запретить участие в этом возрасте уже не считаю правильным. Я могу принимать все эти ее чувства, но сделать так, чтобы она уже смирилась и перестала так переживать – нет, не могу. Это ее процессы. Я могу только быть рядом. И раз за разом принимать, обнимать, шептать, говорить важные слова. Быть с ней. Это все, что я могу.

Бессилие и беспомощность. И постоянные старания не вылететь в злость на ребенка за то, что он так много сталкивает меня с этими труднопереносимыми чувствами. С собственным невсемогуществом. С тщетностью сделать ее переживания легче, а жизнь радостней.

Где брать на это силы? Не знаю.

Вернее, знаю. Самой больше плакать и горевать. Меньше отмораживаться. Больше быть с ребенком в контакте. Меньше работать. Больше отдыхать.

Пойду грустить про «меньше работать». Мне, знаете ли, нравится моя работа. Мне хочется ее работать. Но ресурса она ест много, это да.

Пойду поплачу о своем невсемогуществе. Вот и учебу новую пришлось отменить – нет сейчас ресурса на нее…

Текст: Лара Покровская, психолог в «Под зонтом».